Империя как цивилизационный вызов и смысл исторического процесса

Империи¹ характеризуются огромной территориальной протяженностью, включением в свой состав многих народов, принадлежащих к различным конфессиям и отличающихся раз­ным уровнем цивилизационного развития. Каждая империя трансконтинентальна, многонациональна и поликонфессиональна.

Как отмечает А. Н. Сахаров², «империи отличались бе­зудержным духом экспансионизма, безостановочного расши­рения своих пределов и в этой связи духом военщины и ми­литаризма. Миролюбивых империй история человечества не знает. Одновременно империи неразделимы с автократией. Они порождали автократическую форму правления, а авто­кратия цементировала, развивала, расширяла империи. В рам­ках империи жестко осуществлялся примат государственно­го над частным, индивидуальным. Ограничение прав и инте­ресов личности — это качественный знак имперских тенден­ций. Обладание трансконтинентальными территориями и под­чинение многочисленных народов не терпело свободы и во- леизлияния людей. Империи являлись глубоко идеологизи­рованными государственными конгломератами, а примени­тельно к эпохам античности и средневековья — высшей сте­пени конгломератами сакрализованными. Власть императора провозглашалась и утверждалась как Богом данная, священ­ная и неприкосновенная. И все-таки при всех этих характер­ных чертах империй, влияющих в сильнейшей степени на судьбы миллионов людей и во многом определявших миро­вую историю, главный смысл существования империй, смысл объективно-исторический и цивилизационный заключался в организации жизни этих огромных пространств, организации многогранной и длительной. Империи, переплавляющие в своем чреве огромные регионы и миллионы человеческих судеб, во многом моделировали, каждая по- своему, общеци­вилизационные мировые процессы»³.

Их сутью становился каждый раз цивилизационный вы­зов, который неизменно стоял перед миллионными массами людей в канун образования империй. И каждый раз этим вызо­вом становилось стремление людей к улучшению качества сво­ей жизни, к развитию и совершенствованию человеческой лич­ности и на основе этого — человеческого общества в целом. Это являлось и является до сих пор смыслом исторического прогресса и сокровенным смыслом самой истории.

Это качество жизни обнимало технологические, духов­ные, культурные, общественные новации. Их появление со вре­менем транслировалось всеми возможными способами во все времена на все континенты.

Происходила нескончаемая интеграция человеческих возможностей у разных рас и народов, которая ускорялась и расширялась с каждым тысячелетием и столетием. Империи явились мощным рычагом такой интеграции от времен древ­них Египта, Вавилона, Китая через античные и средневековые государства до конца XX века. Способы этой интеграции вполне соответствовали уровню общественного сознания своего вре­мени, технологическим возможностям. Благие цивилизацион­ные цели стихийно достигались порой совершенно античело­веческими и антигуманными способами, упаковывались в им­перские формы, о которых шла речь выше. Но они достига­лись. Для истории это было главным. Миграции в рамках им­перий становились одним из путей этой интеграции, этой транс­ляции человеческого цивилизационного опыта⁴.

На протяжении столетий в разных регионах мира на­блюдалось еще одно малоизученное сегодня и интересное явление «империофилии», которое сопровождало существо­вание империй, особенно на стадии их формирования. Так, известна туркофилия в XVI веке на Арабском Востоке и во Фран­ции (во время апогея могущества Османской империи) — и это тогда, когда католическая Европа во главе с Габсбургами пыталась выстроить единый фронт против мусульманского натиска⁵.

При этом нужно учитывать, «многослойную» идентич­ность имперских подданных. Принадлежность к конкретной этнической общности как критерий для государственного строительства стала выдвигаться на первый план лишь три- четыре века назад, в процессе формирования наций Нового времени. До тех пор, на протяжении тысячелетий, гораздо большее значение имела идентичность сословная, конфесси­ональная, региональная или клановая. Человек в разных об­стоятельствах ощущал и презентовал себя по-разному. Жи­тель сибирского города Тобольска видел себя, прежде всего, как горожанина — в общении с крестьянином из пригород­ной деревни; как тоболяка — в общении с жителем соседнего города Тюмени; как сибиряка — в общении с жителем По­волжья; как православного и, следовательно, русского (до XIX века эти понятия были неразрывны) — в общении с иновер­цем или иностранцем⁶. Таким образом, многообразие этни­ческих сообществ не служило препятствием для создания и функционирования имперского организма. Лояльность к го­сударственному порядку и верность престолу служили общим знаменателем для сонма разноязыких подданных.

Ромейская имперская традиция и русское имперское пе­ревоплощение в XV-XVI веках

Среди разнообразия имперских исторических форм мож­но вычленить две основополагающие исходные мировые мо­дели: Перворимская и Второримская, или Константинопольс­кая. Перворимский вариант — мировая трансляция имперской мощи, организационной силы, цивилизационного устроения. Константинопольская альтернатива — в первую очередь транс­ляция веры; это христианский призыв ко всему человечеству. Два святых императора — равноапостольный Константин Ве­ликий (Флавий Валерий Аврелий Константин I, 272-337, им­ператор с 306 г.) и благоверный Юстиниан Великий (Флавий Петр Савватий Юстиниан I, 483-565, император с 527 г.) выра­ботали идеологические принципы существования христианс­кой Восточной Римской империи, которая много столетий на­зывалась «Империей ромеев», которую позже, уже после ее падения, произвольно окрестили «Византией».

Онтологически никакой третьей модели не существует, но наличествует множество симбиотических композиций, со­четающих в различных пропорциях признаки Перворимской и Второримской моделей.

Русская имперская комбинация вызревала, формирова­лась и развивалась под сенью константинопольского прообра­за, в русле теократической теории о государстве-церкви. При­знаки христианской империи в России можно разглядеть уже в XV веке, но фактом исторической действительности она ста­новится только в середине XVI века. Ее бытование продолжа­лось до начала XVIII века, когда царь Петр I (1672-1725, на престоле с 1682 г., первый император всероссийский с 1721 г.) начал переориентировать духовный строй империи с Рима Вто­рого, христианского, на Рим Первый, языческий…

16 января 1547 года в главном храме России — Успенс­ком соборе Московского Кремля, Великий князь Московский Иоанн IV Васильевич (1530-1584, великий князь Московский и всея Руси с 1533 г., первый царь всея Руси с 1547 г.), которо­го позже назовут «Грозным», по «древнему цареградскому чи­ноположению» был венчан на царство. Священный обряд со­вершал святитель Макарий (1482-1563), митрополит Москов­ский и всея Руси (1542-1563). На венчаемого были возложены Животворящий Крест, венец и бармы. Затем митрополит воз­вел Иоанна на царское место и говорил ему «поучение», а во время Литургии возложил на него знак ромейского властного достоинства — золотую цепь Мономаха, полученную из Кон­стантинополя русскими правителями еще в XII веке. После при­общения Святых Таин, Иоанн был помазан Святым Миром. Считается, что за основу коронационной интронизации была принята процедура венчания на царство Константинопольско­го императора Мануила II Палеолога (1350-1425), состоявше­гося в 1392 году.

В Константинополе чин венчания на царство появился в самом начале VII века, когда император Фока (ум. 610) был коронован в храме Иоанна Предтечи. В 610 году в соборе Свя­той Софии короновался император Ираклий (575-641), с тех пор этот храм становится единственным местом венчания на царство.

Первые русские владетельные князья вступали во власть по праву родового приоритета, а сама интронизация Достав­ление на великое княжение) не сопровождалась особой цер­ковной процедурой. Согласно преданию, первым венчанным князем стал Владимир Всеволодович («Мономах», 1053-1125), которому император Алексий I (Комнин, 1056/57-1118, визан­тийский император с 1081 г.) прислал из Константинополя ве­нец, золотую цепь и бармы — знаки высшего властного досто­инства⁷. Они принадлежали деду Владимира Мономаха по ма­тери императору Константину Мономаху (ок. 1000-1055, им­ператор с 1042 г.). Пересылка императорских (царских) инсиг- ний на Русь подчеркивала не только родственные связи между империей ромеев и Русью. Она свидетельствовала и о повыше­нии властного достоинства русских правителей.

Иоанн Грозный был «поставлен на великое княжение» в Успенском соборе еще в декабре 1533 года, в возрасте трех лет. Он был правителем законным, природным и мало кто готов был оспаривать эти родовые преимущества. Коронация же

Иоанна Грозного стала началом нового исторического бытия Русского государства. В своем коронационном «поучении» в Успенском соборе Митрополит Макарий провозгласил: «Вас Господь Бог в Себе на место избрал на земли, и на Свой пре­стол вознес».

Царское место — Богоустановленное; выше него на зем­ле ничего быть не может. Еще на заре христианской истории Евсевий Памфил, епископ Кесарийский (263-340), духовный наставник императора Константина Великого и участник I Все­ленского Собора в Никее (325), сформулировал взгляд, кото­рый потом стал фактически церковным каноном: царь есть об­раз Единого Царя всяческих.

Преподобный Максим Грек (1470-1556), один из блес­тящих русских мыслителей XVI века, называл христианского государя «одушевленным образом Царя Небесного».

Другой выдающийся богослов первой половины XVI века, имя которого неразрывно связано с провиденциальной концепцией о «Москве — Третьем Риме», старец Филофей (ок. 1465-1542) из Псковского Елеазарова монастыря, в послании царю Иоанну патетически восклицал: «И едина ныне Святая Соборная Апостольская Церковь Восточная ярче солнца во всей поднебесной светится, и один православный великий русский царь во всей поднебесной, как Ной в ковчеге спасенный от по­топа, правя и окормляя Христову Церковь и утверждая право­славную веру».

Венчание на царство завершало протяженный период складывания нового мировоззрения на Руси. Идея «царства» вызревала в русском православном сознании почти целый век. Этот длительный процесс национально-государственного са­мосознания развивался на фоне новой геополитической ситуа­ции, изменявшей место Московии среди стран и народов.

После падения в 1453 году Константинополя Русь оста­лась единственным в мире православным государством. На ее долю выпало предназначение сохранить свет Православия, что можно было осуществить только при восприятии ромейской (римской) духовной всемирной трансляционной функции: стать империей.

Московская Русь специально не искала и не домогалась для себя неких исключительных прав и лидирующих позиций в мировой истории. Никакой «империалистический соблазн», о чем сказано невероятно много, русское национальное созна­ние не определял и государственные устремления не формиро­вал. Его в христианско-эсхатологической природе православ­ного мировосприятия вообще не существовало. «Соблазн» про­явится значительно позже, уже при Петре I. Русь же не «пере­хватила» эстафету православной империи, а наследовала ее от погибшей Ромейской державы.

Москва стала «Третьим Римом» потому, что не могла им не стать. Как заявлял старец Филофей, «Ромейское цар­ство нерушимо, яко Господь в римскую власть записался». «Ромейское царство» неразрывно связано с величайшим ми­ровым событием — рождением Христа, а потому это царство исчезнуть не может, ибо оно освещено фактом земного явле­ния Спасителя.

Подобные космогонические представления полностью разделял и царь Иоанн IV, когда говорил о своем родстве с императором Августом (63 г. до н.э.-14 г.). В письме шведско­му королю Юхану III (1537-1592, на престоле с 1568 г.) в 1573 году он заявлял: «Мы ведем род от Августа-кесаря, а ты су­дишь о нас вопреки воле Бога, — что нам Бог дал, то ты отни­маешь у нас; мало тебе нас укорять, ты и на Бога раскрыл уста». Тут не подразумевалась прямая кровнородственная связь. Име­лась в виду преемственность властной прерогативы, которую царь Московский получил по Божией милости из Ромейского царства.

Чуть позже, в 1577 году, в письме к польскому воена­чальнику князю Александру Полубенскому (ум. ок. 1608), Иоанн Грозный объяснил причину избранности римского им­ператора Августа. Христос «божественным Своим рождением прославил Августа-кесаря, соизволил родиться в его царство­вание; и этим прославил его и расширил его царство»⁸.

Воссоздание единого русского государства происходи­ло одновременно с осмыслением вселенской промыслительной исторической судьбы. Эти процессы фактически синхронизи­ровались и, став титульно Московским царством, Русь уже имела свою стройную идеократическую историософскую кон­цепцию. Рим Третий — это христолюбивая земля, это обитель истинного благочестия, в которой только и есть надежда и спа­сение. А потому только то царство благословенно, которое имеет благочестие полной мерой.

Осознание взаимосвязи истории текущей, зримой, и ис­тории мистической, духоносной, стало камертоном русской богословской мысли в первые десятилетия после гибели Царь- града. Русские долго как будто боялись заявить Москву новым Римом. От падения Константинополя (Царьграда) в 1453 году, до провозглашения Московского правителя царем в 1547 году прошел целый век.

Явления внутригосударственного порядка играли в этом долгом «ожидании царства» огромную роль. Борьба за укреп­ление великокняжеской власти Москвы, защита от различного рода попыток ослабить, расшатать ее, являлись содержанием русского консолидирующего процесса.

Русское государство, сцементированное единством вла­сти и веры, включало обширные территории: от Новгорода на Западе до реки Оби на Востоке. Московский Великий князь стал «Самодержцем», т.е. полностью независимым как в делах внутрирусских, так в делах внешних. Однако смысловое со­держание этого предиката власти только двумя признаками суверенитета не исчерпывалось. Существовала и еще одна важ­нейшая ипостась, раскрывающая вассалитет правителя земно­го по отношению к Царю Небесному. Для христианина подоб­ное подчинение есть не только высший нравственный выбор, но и абсолютная форма зависимости.

Титул «самодержец» нередко заменяют греческим «автократор», который применительно к русскому определению не является аутентичным, по смыслу он ближе к ромейскому «василевсу». В литературе по этому поводу давно ведутся дис­куссии.

Московский Великий князь как христианин навсегда ос­тавался «подданным» Небесного Вседержителя. Именно эта сфера отношений — человека и Бога — формировала и опре­деляла всю совокупность русских космологических воззрений периода Московского царства. Новое самосознание выразительно отразила позиция Великого князя Московского Иоанна III Васи­льевича (1440-1505, на великокняжеском престоле с 1462 г.) в 1488 году, отвергшего тогда предложение императора «Свя­щенной Римской Империи германской нации» Фридриха III (1415-1493) о даровании короны. «Мы подлинные властители в нашей земле, и мы помазаны Богом — наши предки и мы <…> И мы никогда не искали подтверждения тому у кого-либо, и теперь не желаем такового»⁹.

В начале, пришло осмысление верховной власти как Бо- гопоставленной, «царской», а затем — «земли-царства», име­ющего сакральное предназначение. Это уже был совершенно самостоятельный русский опыт интерпретации универсальной вселенско-библейской мироконструкции. Здесь нет разрыва с классическим богословием; оно выступает как благодатная и надежная опора, позволяющая промыслительно оценить собы­тия-знамения, которых во времена апостольские и святоотечес­кие не существовало.

Учение о царской власти как форме церковного служе­ния, которое стало господствующим в русском церковно-бого­словском сознании к началу XVI века, нередко служит поводом для огульных обвинений в «цезарепапизме». Подобная нарочи­тая модернизационная оценка не улавливает сердцевины цер­ковно-политической идеологии. Царская власть, хотя и имела отношение к земной жизни людей, являлась в этой идеологии фактом внутрицерковного порядка. Если смысл истории — зап­редельный (подготовка к Царству Божию), то самый процесс истории, хотя и связан с ним, но связан непостижимо для чело­веческого ума. Царская власть и есть та точка, в которой проис­ходит встреча исторического бытия с волей Божией.

Подобный взгляд позволил русскому богословию гармо­низировать существо двух внешне противоположных начал: Цар­ства Божия и царства мира сего. Идея о церковной функции царя, о превращении его в особый церковный чин родилась и офор­милась в первые века от Рождества Христова в империи Кон­стантина. Богословская мысль там выражала уже существую­щую реальность. На Руси же она стала идеологическим явлени­ем через сотни лет, но еще до того, как «Русское царство» обре­ло свои зримые институциональные и титульные черты.

Предметом давней дискуссии является происхождение на Руси титула «царь» и его предикативное использование при­менительно к носителям верховной власти. Отдельные авторы считают этот термин эндемичным, другие обнаруживают его корни в древнем, санскритском языке. Некоторые исследова­тели убеждены, что «кесарь» — грецизм, происходящий от гре­ческого «кайсар».

Широко циркулирует гипотеза о его латинском проис­хождении: «царь» — фонетическая модификация латинского «caesar» («цесарь»). При этом некоторые интерпретаторы идут в своих предположениях еще дальше и заключают, что царь-цесарь является синонимом титула император. В русском по­нятийно-фонетическом контексте понятия «царь» и «цесарь» находились рядом, но существовали семантически неслиянно.

На Руси не прижились ни римский титул «император», ни греческо-ромейский «василевс». Только «царь» с самого на­чала являлся единственной и универсальной категорией, фо­кусирующей все высшие прерогативы власти. В отличие от им­перии Константина, в России наименование монарха «царем» отсылало, прежде всего, к религиозной традиции, к Ветхому Завету, где Царем назван Бог; имперская традиция для России была не столь актуальна.

Русская лексическая практика уже на ранней стадии сво­его развития разграничивала понятия «царь» и «кесарь» (це­зарь). Это разномыслие показательным образом отражено в восклицании первосвященников на суде Пилата: «.нет у нас царя, кроме кесаря» (Ин. 19:15).

Уже ранние русско-славянские транскрипции Писания отражали эту дихотомию. Установить же точно время русско- фонного рождения термина и начало его бытования на Руси не представляется возможным. Известно, что древнейшие сохра­нившиеся письменные источники нередко используют это оп­ределение. В Лаврентьевской летописи первый раз «царь» встречается еще в «до-хронологической» эпохе, в рассказе о легендарном основателе Киева Кии. Опровергая слухи о нем как о простом лодочнике, «перевознике», летописец заявляет, что если бы таковое было, то Кий «не ходил в Царьград к царю», от которого «принял великую честь». В Ипатьевской летописи слово «царь» впервые встречается под 1110 годом, в рассказе о жизни и делах Александра Македонского, который и обозна­чен этим титулом.

«Царь» не раз употребляется в ранних летописях при упо­минании различных властителей: от персидского Хозроя II (Хосров II Парвиз, 591-628) до монгольского Батыя (ок. 1209­1255). Ни о какой сакральной инсигнии тут речи не идет: это всего только обозначение власти и силы. Совсем иное дело царь «Грецкой земли» — правитель, пребывающий в мировой хрис­тианской столице «Царьграде» и наделенный благочестием, которого иные правители-цари не имели. Уместно заметить, что такие понятия, как «империя» или «Византия», на Руси ни­когда не фигурировали.

Понятия же «самовластец» и «самодержец» утвердились в ритуально-титульном обиходе еще во время Киевской Руси как обозначение суверенных прав властителя. «Царь» же по­явился лишь тогда, когда в сознании укрепилась не просто идея «богопоставленности» верховной власти, но и сопряженная те­перь уже с ее мировым и особым предназначением.

В этой теологической конструкции «царь» осмысливал­ся главой христианского православного рода человеческого не по земному владетельному титулу, а по сакральному замыслу. Это не просто властитель страны, но «самодержец всей все­ленной».

В ранней греко-римской традиции использовались опре­деления «империя» и «император», а в VII веке, при императо­ре Ираклии (575-641, на престоле с 610 г.) у ромеев появляется титул «василевс».

На Руси же изначально оперировали понятиями «цар­ство» и «царь», являвшимися русскими эквивалентами лишь по форме. Царь — особая, исключительная категория в систе­ме православного, христоцентричного сознания. В русском ис­торическом самосознании должен был совершиться целый пе­реворот, чтобы оно начало воспринимать Русь вселенским «бла­гословенным царством». Знаки этого пути ясно различимы уже в умонастроениях второй половины XV века.

Официально же царский титул ни за властью, ни за госу­дарством до коронования Иоанна IV не утвердился, но базо­вые смысловые признаки царства-империи обозначились зна­чительно раньше. Русь де-факто приняла существо царства еще до венчания-интронизации первого русского царя Иоанна Гроз­ного в 1547 году, когда она стала таковым и де-юре.

Обосновывая промыслительное предназначение Руси-России, средневековые мыслители ставили в центр внимания про­блему земной миссии священного царства, не имевшей ничего общего с территориальной, «имперской» экспансией. Как спра­ведливо отмечал один из первых исследователей данного сюже­та, Московские цари хотели быть наследниками византийских императоров, не выступая, однако, из Москвы и не вступая в Константинополь. Из всех прав прежних греческих императо­ров они усвоили только одно: право считаться представителями и защитниками всего Вселенского Православия, причем их по­кровительство Вселенскому Православию на первых порах не шло далее дачи милостыни различным просителям с Востока.

Философия православного патернализма, которой Русь при­держивалась с Ивана III, отнюдь, не делала Московских правите­лей безрассудными политиками. Никаких планов, а тем более дей­ствий по насильственному отвоеванию у «безбожных агарян» Царьграда, к чему ее призывали и греки, и политические силы в Западной Европе, она не имела и не вела. Любая военная акция против Турции в тот период оказалась бы безумной авантюрой, и московские правители это прекрасно осознавали.

Зародившись значительно раньше, в официальных доку­ментах философия православного патернализма была отраже­на лишь в 1589 году — в Уложенной грамоте Московского Освященного Собора с участием Константинопольского Пат­риарха и греческого духовенства, на котором был учрежден Московский Патриархат во главе со святителем Иовом (ок. 1525-1607), первым Святейшим Патриархом «царствующаго града Москвы и великого Росийского царствия».

Событие это, происшедшее во время царствования «пос­леднего Рюриковича», Феодора Иоанновича (1557—1598, на царстве с 1584 г.), сына Иоанна Грозного, имело огромное ис­торическое значение в деле окончательного утверждения цар- ско-православной идеи, становившейся отныне всемирно при­знанным фактом. Значение возведения «Митрополита Москов­ского и всея Руси» в сан Патриарха было подчеркнуто Кон­стантинопольским Патриархом Иеремией II (Транос; 1530­1595, Патриарх с 1572 г.), выводившим установление Патри­архата из вселенской православной традиции. «Так Ветхий Рим пал от аполлинариевой ереси, а второй Рим — Константино­поль — находится в обладании у безбожных турок, то великое Российское царство — Третий Рим — превзошло благочести­ем все прежние царства, они соединились в одно царство <…> и один теперь именуется христианским царем во всей вселен­ной». Отсюда и следовал вывод, что возникновение Патриар­шества в Москве «превеликое дело», учрежденное «по Божию Промыслу», как и «молитвами чудотворцев русских», так и по царскому «прошению у Бога».

Утверждение в Москве царя свидетельствовало: идея Третьего Рима из области богословско-историософских пост­роений и размышлений перешла в область политической прак­тики, стала живым воплощением идеи «Вечной Империи». Превращение Руси в «царство» стало началом ее нового ис­торического бытия. Из удаленного, раскинутого в северных широтах обширного государства Русь выходила на арену ми­ровой христианской истории. Согласно православным чаяни­ям, Русь превращалась из простого государства в царство-им­перию, становилась «ковчегом спасения» для всего «народа христианского».

Россия — «самая эффективная государственная машина Северной Евразии»

Империя в России сложилась позднее, нежели в других регионах Евразии. Это и понятно. Общее цивилизационное раз­витие на Востоке Европы оказалось значительно медленнее, население было меньше и разреженней, и климат тяжелее, и почвы хуже, и система связей с внешним миром имела серьез­ные природные и внешнеполитические ограничения (набеги кочевников, владычество Золотой Орды, блокада с Запада). И тем не менее Россия по существу повторила как сам ход скла­дывания имперских начал, заимствуя их во многом от Визан­тии, Священной Римской империи, Золотой Орды, Порты, так и внутренний характер имперских тенденций: обустройство и организация огромных евразийских пространств путем созда­ния жесткого военного каркаса, продуманная система поддан­ства, гибкая налоговая политика, опора на местные элиты и включение их в систему управления империей, создание мно­гонациональной армии, религиозная и языковая толерантность, разработка имперски амбициозной идеологии («Москва — Тре­тий Рим», «Святая Русь») и многое другое. Все это частично было вполне сознательно заимствовано от прежних эпох, а ча­стично складывалось стихийно, но по тем же законам функци­онирования мега-государств.

Миграционные процессы стали составной частью этой модели. На Восточноевропейской равнине миграционные про­цессы, не имевшие естественных преград, происходили с глу­бокой древности. Человеческие потоки здесь шли из худших мест в лучшие, из опасных в безопасные. Уже в пору Древней Руси население переливалось подальше от набегов кочевни­ков, под укрытие лесных чащ, а с другой стороны, при поддер­жке властей, например, во времена святого равноапостольного великого князя Владимира I Святославича (960-1015) расселя­лось в приграничных районах и брало на себя оборону госу­дарства. Именно тогда русские князья начали строить города-крепости на юге, северо-востоке, в междуречье Оки и Волги, дав направление будущему освоению этих мест.

Одновременно началась знаменитая русская колонизация ранее глухих районов: новгородцы осваивали, с одной сторо­ны, просторы «ничейных» земель на востоке, по берегам се­верных озер, побережью Белого моря и Ледовитого океана, в Приуралье, с другой — внедрялись в земли живущих по сосед­ству угро-финнов и балтов. Новый всплеск миграционные процессы получили уже в пору подъема русских земель после та­таро-монгольского нашествия.

В относительно спокойное Окско-Волжское междуречье потянулись люди из других краев. Спасаясь от постоянных та­тарских набегов и карательных экспедиций, шли беженцы из Галицко-Волынской Руси, Киевской и Черниговской земель. Шли крестьяне, ремесленники, торговцы, уходили под защиту северных лесов бояре со своими дружинниками. На волне этих процессов расцветали Москва, Тверь, Ярославль, Нижний Нов­город и другие города края. Власти регулировали эти процес­сы; князья основывали новые города, расселяли там новопри­бывших людей, давали льготы переселенцам.

Монастыри, другие церковные организации усердно осу­ществляли хозяйственную колонизационную деятельность, ос­воение новых земель, призывали на эти земли крестьян. Мо­литва шла здесь рядом с топором дровосека, сохой пахаря, ко­сой, лопатой. Именно в XIV веке появилось на Руси слово «по­чинок», которым определялось новое небольшое поселение в два-три двора.

Но особенно активно миграционные, переселенческие, колонизационные процессы пошли в России со времени осво­бождения русских земель от ордынского ига и создания и раз­вития Русского централизованного государства. Особенно бур­но они стали проходить уже в XVIII-XIX веках. Создание им­перии и миграция населения шли рука об руку.

Начиная с эпохи Ивана Грозного, Россия стала неуклон­но и по историческим меркам стремительно раздвигать свои границы преимущественно на юг, юго-восток и восток, т.е. на земли, которые ранее русскими не являлись. За период с сере­дины XVI до конца XVIII века (после самых громких военных побед России) территория страны увеличилась с 2,5 млн. до 20 млн. кв. километров, а численность ее населения — с 6,5 мил­лионов до 41 миллиона 175 тысяч человек, причем доля рус­ских в нем составляла лишь около 50 процентов.

За это время к первоначальному ядру Российского госу­дарства были присоединены Среднее и Нижнее Поволжье, Урал и Сибирь, земли так называемого Дикого Поля к югу от Оки¹⁰, Прибалтика (Ингрия, Эстляндия, Лифляндия, Курляндия), Се­верное Причерноморье с Крымом, украинские и белорусские земли, большая часть Северного Кавказа; российские владения появились даже на Североамериканском континенте.

XIX век принес Российской империи новые территори­альные приобретения. Он ознаменовался присоединением Фин­ляндии, Кавказа и Закавказья, Центральной Азии, дальневос­точных земель по Амуру и Уссури. К концу столетия террито­рия Российской империи составляла 22,4 млн. кв. километров, она стала самым обширным государством мира, численность ее населения превысила 128 миллионов человек, а к 1914 году возросла до 178 миллионов¹¹.

В условиях постоянного давления извне русскими, по сло­вам одного современного исследователя, была создана «самая эффективная государственная машина Северной Евразии», а платой за это стала свобода россиян. И выбор здесь был неве­лик: либо несвобода и империя, либо свобода и потеря не толь­ко национальной, но и этнической самостоятельности, растворение в чужой стихии¹².

В условиях имперской системы миграционные процес­сы стали, во-первых, мощным рычагом освоения и закрепле­ния присоединенных территорий; во-вторых, способом реше­ния сложных социально-экономических проблем, относитель­ного удовлетворения насущных нужд, стремлений, интересов различных слоев общества. Государственные интересы шли здесь рядом с личными интересами.

Взаимодействие народов России происходило в услови­ях формировавшейся империи, в ее границах и на базе ее зако­нодательства и традиций. Своеобразие географического и гео­политического положения Российской империи¹³  предопреде­лило ее функции и «щита», и «моста» между Европой и Азией, органически совмещая в себе элементы Востока и Запада. На­ходясь в Центральной Евразии, Россия становится «осевым» районом мировой политики. Поэтому в имперский период сво­ей истории Российское государство получает возможность осу­ществлять миссию «держателя равновесия» между Востоком и Западом.

Особого внимания в истории Российской империи зас­луживают такие вопросы как:

—                       рост территории и численности населения;

—                       роль и место титульного этноса;

—                       взаимовлияние различных народов;

—                       евразийский принцип «единства в многообразии»;

—                       обеспечение имперской властью безопасности наро­дов, ее составляющих;

—                       автономность развития отдельных этносов; патерна­листская роль государства;

—                       история госучреждений;

—                       специфика российского менталитета.

Российская империя представляла собой крупное, цент­рализованное, но отнюдь не колониальное государство. Вклю­чая в свой состав ранее независимые народы и их государствен­ные образования, отличаясь неравномерностью социально-эко­номического развития отдельных частей своей территории, оно было объединено феноменом самодержавия. Однако, при пре­обладании русского этноса и Православия, сохраняло полиэтничность, поликонфессиональность, этническую и религиоз­ную толерантность со стороны как империообразующего на­рода, так и правящих кругов.

С середины XVI века приоритетной геополитической за­дачей Российского государства была оборона от соседей. В этот период Россия перешла от пассивной защиты — обороны, к активной защите — сокрушению врагов, дабы избавиться от угрозы нападений и обеспечить свои внешнеторговые пути. Так, были сокрушены ханства Казанское (попутно и Астраханское), Сибирское, Крымское, Ливонский Орден, Польша, ослаблены Швеция и Турция. Обвинения России в «агрессивности» из это­го ряда событий обычно связывают с Ливонской войной (1558­1582); присоединением Казани, Астрахани и Крыма, Сибири и Дальнего Востока, Левобережной Украины; разделами Польши.

Попытаемся ответить на эти обвинения¹⁴.

Начало радикальных перемен историки справедливо свя­зывают с реформами императора Петра I. Империя в ходе мо­дернизации стала утрачивать средневековые, патриархальные нормы отношений между царем и «иноверными» подданны­ми. Происходило это не только в результате целенаправлен­ной политики, но и объективно, в ходе совершенствования ад­министративного механизма, расселения русских по окраинам, социального и культурного межэтнического взаимодействия, постепенного формирования новых идентичностей у присое­диненных народов.

Очевидно, успешное взаимодействие элит было опреде­ляющим обстоятельством, когда решался вопрос о переходе под покровительство или в подданство России. Судьба народов решалась представителями их высших социальных страт, как правило, без референдумов и мониторингов общественного мнения, исходя из насущной политической ситуации. При этом нужно понимать, что ни одно государство или потестарное (ар­хаичное предгосударственное) образование не желало по соб­ственной воле лишаться независимости. Местные правящие слои соглашались поступиться частью своих прерогатив в пользу русских властей в обмен на военную защиту и равно­ценные привилегии. Инкорпорация региональных этнических элит в общероссийскую элиту проходила параллельно с посте­пенной социальной и юридической инкорпорацией подвласт­ных им территорий в общегосударственную структуру.

Россия в глазах ее соседей порой выглядела носительни­цей гораздо более свободного и справедливого режима по срав­нению с другими государствами. Подобное отношение можно проследить почти по всему периметру ее границ в XVII веке, а к югу от империи — и в последующих двух столетиях. Это имело следствием массовые миграции неславянского населе­ния в российские пределы. Известна афористичная формули­ровка переселенцев из китайских владений в российские на Дальнем Востоке: «Белый царь сечет спины, желтый царь (т.е. китайский император) сечет головы».

Присоединение Казани (1552) и Астрахани (1556) было, безусловно, вызвано набегами казанских татар и перекрытием астраханскими татарами волжского торгового пути с Востоком.

Неоспоримо, что Ливонский Орден препятствовал эконо­мическим и культурным связям России с Западной Европой, установив фактически ее блокаду. Поэтому ликвидация Ливон­ского Ордена (1557) является со стороны России не агрессией, а защитой. Обратим внимание: после его разгрома Польша и Швеция лишили Россию плодов ее победы. Король Густав- Адольф (1594-1632, на престоле с 1611 г.) заявлял, что дать возможность русским получить выход к морю «было бы круп­нейшей политической ошибкой»¹⁵. В 1670 году передовой ев­ропейский ученый Готфрид Вильгельм Лейбниц (1646-1716) даже допускал возможность того, что Россия станет шведской колонией¹⁶. Отторгнутые русские земли были возвращены толь­ко при императоре Петре Великом, так что и Северная война не была проявлением имперской политики.

Присоединение Крыма (1783) было вызвано также необ­ходимостью обороны. В XVI-XVII веках России приходилось платить крымскому хану дань. Крымские татары системати­чески разоряли русские земли. Общее число уведенных тата­рами в плен для продажи на невольничьих рынках в первой половине XVII века составило около 200 тыс. человек или 6 процентов людей в рабочем возрасте¹⁷. В XVIII веке набеги продолжались.

Присоединение Сибири и Дальнего Востока тоже не было проявлением имперской политики: у местных народов не от­нимали землю и не загоняли их в резервации, освоение шло по инициативе местных властей, стремившихся обложить пода­тью возможно большее число жителей. Следует отметить так­же миссионерскую роль православных священников в освое­нии этих территорий.

В XVII веке в Нижнем Поволжье было образовано полувассальное Калмыцкое ханство. После смерти энергичного кал­мыцкого хана Аюки (род.1642) в 1724 году оно начало быстро утрачивать достигнутые при нем автономию и международный авторитет. Российские власти все более заметно включались в разрешение внутренних вопросов ханства. Если поначалу их вмешательство ограничивалось урегулированием междоусобиц и назначением верховного правителя, то теперь разные сторо­ны жизни в калмыцких кочевьях попали под контроль прави­тельства и астраханской администрации. При этом оставался неопределенным административный и политический статус кочевой элиты. Ее не включали в состав дворянства, но и не приравнивали к простонародью. В сословном обществе Рос­сийской империи тяжело было пребывать, не имея четкого ме­ста в социальной иерархии.

Раздражающими факторами служили также наплыв в нижневолжские степи русских переселенцев и немецких коло­нистов, христианизация, начавшаяся эрозия традиционного об­раза жизни.

У калмыков оставалось испытанное за столетия кочевой истории средство изменить ситуацию — откочевать «из здеш­ней протекции». Хотя были эпизодические намерения уйти в Персию, возобладали настроения переселиться на прародину, в Джунгарию (Западный Китай). В 1771 году основная масса народа ушла с Волги на восток.

В середине-второй половине XVII века наблюдалось бег­ство зависимых калмыков в соседние русские селения и горо­да. Там они оказывались вне досягаемости ханов и нойонов, которые начинали забрасывать русские власти требованиями вернуть беглецов. Иногда добиться этого удавалось, но если переселенцы принимали Православие, следовал категоричес­кий отказ. По этой причине желание принять крещение охва­тило такое количество калмыков, что в XVIII веке для контро­ля над ними правительство специально основало город Ставрополь-на-Волге (ныне Тольятти).

Присоединение Русской Америки тоже не укладывается в рамки имперской политики. Когда купец-предприниматель Гри­горий Иванович Шелихов (1747-1795) поставил вопрос об ут­верждении России на берегах Северной Америки (1787), Екате­рина II (1729-1796, императрица всероссийская с 1762 г.) сочла, что «многое распространение в Тихом океане не принесет твер­дых польз. Торговать дело иное, а владеть дело другое»¹⁸.

Башкиры рассматривали подданство царю как свой сво­бодный выбор, сделанный в середине XVI века, как результат взаимного согласия с Москвой. Но во второй половине XVII века стало окончательно ясно, что правительство и местные власти вовсе не рассматривают башкир как равноправных по­литических партнеров и союзников. На башкирских пастбищах и охотничьих угодьях появлялись русские деревни, власти уве­личивали нормы налогообложения; в XVIII веке происходили отводы (фактически захваты) больших участков под крепости и заводы.

Все эти нарушения, вместе со злоупотреблениями чинов­ников, вызывали массовое возмущение башкир. Одним из попу­лярных лозунгов было прекращение подданства царю. Из кано­нов кочевого общества вытекало, что если правитель не обеспе­чивает своим подданным условий, гарантированных им самим или его предками, то они вправе сменить сюзерена. В традици­онном кочевом обществе это предполагало, прежде всего, отко­чевку на новые земли. Однако после распространения власти России на Казахстан башкиры оказались внутри империи; воз­можность откочевки для них исчезла. В поисках справедливос­ти они были вынуждены или взывать к правительству, или под­нимать мятежи. Известны попытки зазвать в Башкирию для цар­ствования представителей сибирско-татарской, крымско-татар­ской, казахской, каракалпакской и джунгарской аристократии. Такие инициативы всегда кончались неудачей, но они показы­вают, что шел поиск альтернативы российскому подданству.

Присоединение Левобережной Украины произошло по решению Переяславской Рады (1654), т.е. самих украинцев. Не следует забывать, что согласие России вызвало Тринадцати­летнюю войну с Польшей в защиту украинцев.

Разделы Польши (1772, 1793, 1795) были продолжением объединения русских земель, которое теперь сочеталось с за­щитой православного населения. Известно, что Екатерина II не только не проявила в этом инициативы, но соглашалась на них только из-за угрозы захвата Украины и Белоруссии Авст­рией и Пруссией.

Что же остается?

Полтавская победа дала возможность Петру Великому начать активную политику на востоке, и вот эта политика, не­сомненно, была имперской. Целью ее было приобретение но­вых земель и расширение внешней торговли; велась она в трех направлениях: прикаспийском, дальневосточном и океанском.

Действия по этим направлениям объяснялись конкретными военно-политическими и экономическими интересами России¹⁹.

Элита «иноверцев» стремилась обрести повышенный ста­тус на государственной службе, щедрые пожалования и при­вилегии, в том числе получить доступ к безграничным ресур­сам империи. В Туве такой подход наглядно проявился в нача­ле XX века. Освободившиеся от китайско-маньчжурского гос­подства тувинцы решали, с какой из соседних стран связать свое будущее. На совещании местных чиновников в 1912 году прозвучал такой довод: «Что Монголия? Чем она лучше Тувы? Что она может нам поставить, кроме масла, которое у нас са­мих есть? Россия — это сила. Она способна ввозить в Туву не только ткани, но и железо и железные орудия». Как известно, через два года Тува вошла в состав Российской империи на правах протектората²⁰.

Что касается простонародья, то оно спасалось от соб­ственной знати — ее налогового гнета и прочих притеснений, искало более сытой и безопасной жизни.

В XIX веке проявлением имперской политики было при­соединение Финляндии и Польши при Александре I (1777-1825, император с 1801 г.) и завоевание Средней Азии при Алексан­дре II (1818-1881, император с 1855 г.). Правда, последнее было вызвано имперской политикой Англии, стремившейся вклю­чить этот регион в сферу своего влияния. В XX веке имперская политика повлекла за собой неудачную войну с Японией.

Такие относительно слабые проявления имперской по­литики, как уже отмечалось, обуславливались прежде всего гео­графическим положением России, поставившим ее в условия почти непрерывной вооруженной борьбы за выживание. Это требовало постоянного напряжения сил и лишило ее возмож­ности стать подлинно колониальной державой. Совершенно прав, полагаем, известный историк Арнольд Тойнби (1889­1975), заключивший, что «победы русских в XVIII веке — это всего лишь контрнаступление»²¹.

Присоединение горских народов Кавказа, азербайджан­цев и армян (находившихся под властью Ирана и Турции) было осуществлено вследствие самозащиты от набегов горцев, иран­цев и турок на пограничные районы России, а присоединение Грузии (1783) — по просьбе грузинского царя.

Во второй половине XIX века, особенно в конце Кавказ­ской войны, прошло несколько волн т.н. мухаджирства — мас­сового выезда населения Северного Кавказа в турецкие владе­ния. Не желая находиться в подчинении у «неверных», сотни тысяч адыгов, лезгин, ногайцев, чеченцев и других народов выехали из пределов Российской империи в Османскую. По разным подсчетам, таких эмигрантов насчитывалось от 1 млн. 800 тыс. до 3 млн. человек. В те времена на восточном побере­жье Черного моря сложили поговорку: «Теперь даже женщина может пройти от Сухум-кале до Анапы, не опасаясь встретить хоть одного живого мужчину». Российские власти то поощря­ли этот процесс из-за уменьшения числа нелояльных поддан­ных, то препятствовали ему, стремясь не допустить сокраще­ния количества налогоплательщиков и не оставлять новообре- тенный край безлюдным.

В данном случае наблюдается резкое изменение имиджа Российской империи по сравнению с предыдущими двумя сто­летиями. Необходимость не только пользоваться правами и льготами, но и исполнять обязанности в качестве поданных, существовать в условиях действия жесткого управленческого механизма самодержавного государства оказалась непривыч­ным, тяжким и труднопереносимым бременем для многих «ино­верцев». У калмыков и кавказцев, живших в пограничных мес­тностях, была возможность переселения. В ином положении оказывались народы в глубине российских владений.

Еще более наглядно подобная ситуация проявилась на Северном Кавказе. В XVII веке с постройкой казачьих станиц и Терского городка, а в XVIII — с основанием крепостей Киз­ляр и Моздок в них устремились представители местных наро­дов. Они желали найти укрытие у русских. Резоны были самые разные: кровная месть от соплеменников, тяжелые налоги и повинности (особенно во владениях кабардинских князей), ра­зорительные набеги абреков — горских воинов.

Массовый характер приобрело бегство крестьян от ка­бардинских владельцев «в пределы России», где они перехо­дили в Православие. Князья, требуя их выдачи, утверждали, что принятие христианства происходило отнюдь не по причи­нам религиозного характера, а лишь для избавления от неволи.

Существенное значение имел и религиозный фактор. На­чало активной и массовой исламизации в Чечне в XVIII веке вызвало поначалу резкое неприятие у местного населения — прежде всего из-за предстоящего отказа от привычного обычно­го права в пользу шариата. Многие чеченцы перебирались на жительство в казачьи станицы, чтобы не доводить дело до кро­вопролитного конфликта с адептами ислама и не платить дань дагестанскому шамхалу как мусульманскому правителю.

Спасаясь от мусульманского владычества, в Россию пе­реселялись грузины. Так в XVII веке в Москве, Астрахани и других городах образовалась их многолюдная диаспора, воз­главляемая высокородными аристократами, а иногда даже царями-эмигрантами.

Ясно, что Россия представлялась жителям Кавказа как государство с более пригодными условиями существования чем те, что были в кавказских княжествах. Объезжая подвластные России территории Кавказа, присоединенные в ходе персидс­кого похода Петра I, генерал В.В. Долгорукий (1667-1746) док­ладывал императрице Екатерине I (1684-1727, на престоле с 1725 г.): «Весь здешний народ желает В(ашего) И(мператорс- кого) В(еличества) протекции с великою охотою, видя, какая от нас справедливость, что излишнего мы с них ничего не тре­буем: смотрим крепко, чтобы отнюдь нимало им обиды не был».

В течение XVI-ХХ веков государство стремилось не толь­ко завоевать, но и закрепить за собой новые территории путем переселения туда русского населения из центра страны. Это был подлинный исход русских на окраины. Так, после присоедине­ния Поволжья туда при поддержке, а зачастую под давлением государства двинулись представители дворянского сословия, кре­стьяне; здесь получала владения Церковь. Активно шло заселе­ние и южных районов, так называемого «никого поля» — буду­щего Центрально-Черноземного района России.

Появились «охочие» люди — первопроходцы, казаки, служилые люди; следом за ними потянулись торговцы, а затем появились крестьяне-хлебопашцы, рядом с новопроходцами шли представители Церкви, которая являла собой неотъемле­мую часть общего колонизационного потока.

По существу, освоение русскими людьми Сибири, Даль­него Востока, Камчатки стало одним из видов мировых геогра­фических открытий. В то время как английские и голландские мореходы в XVII веке открывали для мира Австралию, Новую Зеландию, Тасманию, множество новых островов в Тихом и Индийском океанах, — тогда же, пробиваясь по сибирским просторам, по Северному Ледовитому океану, русские перво­проходцы открывали миру пространства Сибири, неведанные острова в Ледовитом океане, прокладывали пути вокруг Ази­атского материка на юг и к Тихоокеанскому побережью Се­верной Америки.

Государство регулировало это движение, стремилось придать ему мирный, цивилизационный характер, ограждало немногочисленное местное национальное население от злоупот­реблений назначаемых сюда властей, от насилия со стороны военных и торговцев и даже запрещало насильственную хрис­тианизацию аборигенов.

Результаты этого миграционного феномена оказались поразительными. Огромные сибирские просторы были вклю­чены в лоно мировой цивилизации. Здесь появилось развитое земледелие, города, впоследствии выросли мануфактуры. При­ход сюда русских людей положил конец кровопролитиям меж­ду местными народами, приводившим их на грань вымирания.

На просторах Сибири начался интенсивный обмен про­изводственным опытом и навыками в освоении края между русскими людьми и местным населением. Россия в лице Сиби­ри со временем приобрела богатейшую природную кладовую, полную уникальных лесов, полезных ископаемых, полновод­ных рек. Эту кладовую стали осваивать совместно все народы Сибири.

На юге переселенческая волна достигла в XVIII веке бе­регов Черного моря и кроме русских включала украинцев, а также сербов, греков, армян, болгар, немцев, которых прави­тельство привлекало на освоение новых территорий разными льготами. Общими усилиями государства и его подданных встала из небытия Новороссия — составная часть России на юге — с городами, морскими портами, огромными площадями запахан­ных земель. Ни в одном регионе страны не наблюдалось столь стремительного роста населения. Если в 1768 году там прожи­вало 100 тыс. человек, то к 1797 — уже 850 тыс., а в 1822-1823 годы — 1,5 млн.²².

Вообще же в первой половине XIX века по темпам пересе­ленческого движения Россия занимала второе место в мире, усту­пая лишь Великобритании с ее многочисленными колониями.

При этом в России гармонично сочеталась и переплета­лась правительственная и добровольная, стихийная переселен­ческая политика и практика.

Во второй половине XIX — начале XX века новые массы российского населения стали сниматься со своих мест в поис­ках лучшей доли. Освобожденные от крепостной зависимости крестьяне сдвинулись из деревень в города, на бурно растущие промышленные предприятия, на транспорт, строительство. Новая транссибирская магистраль проложила путь на Восток новым сотням тысяч переселенцев. Это, во многом стихийное движение, как и прежде поддерживалось имперской полити­кой. Власти считали, что новые земли могут стать истинно рус­скими, если по ним пройдет плуг русского земледельца; крес­тьянская колонизация стала официально рассматриваться как важный компонент внутренней политики²³. Льготы, ссуды и кредиты, пониженные тарифы для переезда по железной доро­ге, врачебная и продовольственная помощь переселенцам ста­ли рычагами переселенческой политики. В результате на рубе­же XX века в Сибири осело около 600 тыс. переселенцев²⁴.

С еще большим размахом проходила миграция населе­ния на Восток в связи со знаменитой аграрной реформой пре­мьер-министра России Петра Алексеевича Столыпина (1862­1911). Строительство школ, больниц, храмов в районах пере­селений, помощь сельскохозяйственными орудиями, стройма­териалами, льготные перевозки, а то и вообще бесплатные, по железной дороге являлись составной частью этой политики. За время столыпинских переселений более 3 млн. человек вклю­чились в освоение новых земель²⁵. При этом государство вни­мательно выстраивало отношения между мигрантами и корен­ными народами, чьи интересы тщательно соблюдались, что значительно смягчало неизбежные противоречия.

В ходе многовековых миграций во все стороны света выявились принципиальные позиции имперской политики в этом вопросе.

Во-первых, российские власти официально ставили все народы России в одинаковое правовое положение перед зако­ном. Россия являлась империей без имперской нации. Поддан­ство было главным качеством каждого россиянина. Во-вторых, в России отсутствовало жесткое противопоставление поддан­ных по религиозному признаку. В-третьих, в ходе освоения новых территорий российская власть стремилась к ассимиля­ции не только народов, но и их элит. После вхождения нерус­ских народов в состав России их знать, как правило, станови­лась органической частью правящей системы. В-четвертых, именно по всем этим причинам в России традиционно отсут­ствовал национализм, в том числе и русский, разного рода ра­сизм, апартеид и дискриминация народов.

Положение имперообразующего этноса в России вооб­ще было беспрецедентным. Русские не только не чувствовали себя господами в созданной ими империи, но подвергались в ней гораздо большей степени эксплуатации во всех сферах, нежели народы нерусские. Это касалось и налогового обложе­ния, и воинской повинности, да и крепостничества в целом. В настоящее время этот факт констатируется практически всеми серьезными учеными, включая зарубежных²⁶!

Россию нельзя относить к разряду классических колони­альных империй еще и потому, что на ее территории невозможно выделить метрополию, которая бы эксплуатировала периферию, тем самым обеспечивая себе более высокий жизненный уровень.

Весьма показательна динамика численности коренных народов за время миграционных процессов в России: она с XVII по конец XIX века носила положительный характер.

В этой связи нельзя не сказать о массовых миграциях в состав России ряда кочевых народов, ставших в XVII-XVIII веках составной частью российского населения. К таким наро­дам относятся калмыки, казахи и некоторые другие.

Триста с лишним лет сохраняла свою мощь имперская система в России. Миграционные процессы, интеграционные составляющие стали одной из основных ее общественных скреп, несмотря на их порой глубокие противоречия. В этом смысле Российская империя оказалась прилежной цивилизационной уче­ницей и последовательницей других мировых империй, внеся и свой опыт в этот мировой цивилизационный процесс.

Образ России в глазах неславянских подданных был в целом положительным, но все же при этом неоднозначным. Наблюдалось явное изменение его по мере ужесточения уп­равленческих порядков на местах²⁷.

Другие этнические сообщества, проживавшие вдалеке от внешних границ, тоже пытались найти способ вырваться из- под контроля имперской администрации. Для народов таеж­ной Сибири была возможность перебраться в недоступную глушь. В 1889 году у одного из притоков Колымы были обна­ружены неизвестные роды якутов, «уклонявшиеся от благ под­данства Российского государства» на протяжении 200 лет.

Таким образом, по мере ужесточения бюрократического контроля и нарушения привычных жизненных устоев «империофилия» в среде присоединенных народов могла смениться «империофобией». Одним из проявлений неприятия имперс­ких порядков были этнические миграции (т.е. массовая эмиг­рация) за пределы государства.

При этом в России в XVII-XIX веках известны лишь еди­ничные случаи сепаратистских выступлений. Большинство полиэтничного населения сумело приспособиться к жизни в многонациональном государстве. За несколько столетий в Рос­сии сложились особая политическая структура и культурная среда, которым присущи определенные алгоритмы взаимной адаптации множества народов как друг к другу, так и к госу­дарству в целом.

Точных сведений о размерах России и присоединенных территорий в XV-XVIII веках нет. Путем расчета можно полу­чить приблизительные данные²⁸. К середине XV века террито­рия Великого княжества Московского составляла 0,5 млн. кв. километров. При Екатерине II территория России составляла 19,4 млн. кв. километров. Относительно полные и достовер­ные данные о численности населения имеются только с 1719 года. Применив для более раннего времени расчеты, получа­ем: в 1462 году — 2 млн. человек, в 1795-м — 41,2 млн. Наци­ональный состав характеризуется значительной долей русских (в 1719 году — 71 процент, в 1795-м — почти 50 процентов) и украинцев (13 и 20 процентов соответственно). Говоря о кон­фессиональном составе населения, заметим, что в конце XVIII века христиане составляли 92 процента населения (в том числе православные — 72 процента), мусульмане — 5 процентов, представители других религий — 3 процента.

Полагаем, что не выдерживают научной критики звуча­щие порой рассуждения о «трагичности» судьбы «завоеванных» Россией народов. Абсолютное большинство их вошло в состав Российской империи в полном соответствии с господствовав­шими тогда морально-этическими и правовыми нормами. Дей­ствительно, эти народы страдали от административного про­извола, жульничества чиновников и купцов. Однако, во-пер­вых, в массе своей ничуть не более (а, как в последнее время выяснилось, значительно менее), чем русский народ; а во-вто­рых, у всех этносов Российской империи наблюдалось не со­кращение, а рост численности²⁹. Включение ряда земель в со­став крупного централизованного государства содействовало выводу этих народов из многовековой изоляции; сокращению, а затем и прекращению внутренних усобиц, к ускорению со­циально-экономического и культурного развития.

Таким образом, Российскую империю указанного пери­ода надо признать фактором, сохраняющим, объединяющим и цивилизующим народы.

Святейший Патриарх Московский и всея Руси Кирилл предложил назвать современную культуру, которая объединя­ет многие народы, ранее входившие в состав Российской им­перии, идеей «Русского мира». «В основе Русского мира лежит православная вера, которую мы обрели в общей Киевской ку­пели крещения <…> Многочисленные святые: иерархи, князья, бояре, священники, монахи, простолюдины — учили наш на­род любить Бога и ближнего, страшиться греха и порока, жаж­дать добра, святости и правды. То есть речь идет о формирова­нии глубинных, базисных духовных ценностей, которые стали реальностью в исторической жизни нашего народа. Несмотря на различные перипетии, эти ценности были неизменными ори­ентирами для национальной жизни на все времена <…> Имен­но потому и земля наша стала называться Святой Русью <…> Важным коммуникационным элементом Русского мира явля­ется русский язык. Чтобы понять роль русского языка, надо иметь ясное представление о его генезисе. Хотел бы напом­нить, что русский язык стал плодом совместных усилий тоже людей разных национальностей. Он возник как средство об­щения между разными народами. Поэтому необходимо прила­гать усилия по сохранению и распространению этого общего достояния <…> Третьим основанием Русского мира служит общая историческая память. В результате совместного творче­ства народов Руси и тех, кто составлял с ними единое целое на протяжении веков, возник способ общественного жительства, который во всем мире ассоциируется с русской традицией. У этих народов присутствует сильное сознание непрерывности и преемственности русской государственной общественной тра­диции, начиная со времени Киевской Руси и заканчивая ны­нешней Россией, Украиной, Белоруссией, Молдавией и други­ми странами исторического пространства Руси. Наши предки вместе строили и развивали Русь, обороняли ее от иноземных захватчиков. Так было на всем протяжении существования на­шего единого Отечества вне зависимости от господствовавшей политической системы. И если в прошлом оправданной стра­тегией выживания Русского мира была его централизация, то сегодня в условиях глобализации оптимальной формой может оказаться интеграционное сотрудничество равноправных су­веренных государств, организовавших на пространстве Святой Руси свою жизнь. В современном мире общепризнанно, что от интеграции страны только выигрывают. А потому многие стре­мятся развивать интеграционные процессы. Но не у всех это получается. Страны Русского мира имеют все необходимые предпосылки, чтобы осуществить свой уникальный проект ин­теграции, в котором не будет первосортных и второсортных народов, в котором будут уважаться и развиваться языки и куль­туры, религиозные традиции, а общественная жизнь будет стро­иться на основе служения и помощи слабому, проект, в кото­ром будут защищены свобода и нравственность, а также воп­лощаться в жизнь принципы справедливости и законности. Все это ищет человечество. Если мы не на словах, а на деле сообща предложим свой опыт интеграции, то Русский мир принесет свой вселенский плод, которого Господь терпеливо ожидает от нас, насадив много веков назад русское древо в человечес­кой семье нардов»³⁰.

Монастырская колонизация как особый фактор возвышения Москвы, образования государства и просторов «Русского мира»

В. О. Ключевский в своем «Курсе русской истории» на­зывал колонизацию³¹ основным фактом русского исторического процесса.

«История России есть история страны, которая колони­зуется. Область колонизации в ней расширялась вместе с госу­дарственной ее территорией. То падая, то поднимаясь, это ве­ковое движение продолжается до наших дней.

Периоды нашей истории — этапы, последовательно прой­денные нашим народом в занятии и разработке доставшейся ему страны до самой поры, когда, наконец, он посредством естествен­ного нарождения и поглощения встречных инородцев распрост­ранился по всей равнине и даже перешел за ее пределы»³².

Географический фактор в истории русской колонизации

Во многом объяснение истоков расселения русского на­рода лежит в особенностях этноландшафтной системы Восточ­ной Европы: чередование степных и лесных областей, обилие природных богатств, присутствие воинственных соседей. На­личие богатейших природных ресурсов при экстенсивном типе хозяйствования стимулировало освоение новых земель по мере оскудения прежних.

В таких условиях перманентной экстенсивной колони­зации государственная власть должна была обладать способ­ностью управления огромными территориями при чрезвычай­но низкой плотности населения в напряженных условиях ко­лонизации и постоянной угрозы со стороны кочевых соседей. И эволюция государственности в сторону формирования абсо­лютизма была, согласно такой позиции, закономерным явле­нием в условиях необходимости консолидации «разреженной, а потому податливой массы» народа перед лицом постоянного противостояния воинственным соседям.

Именно благодаря особенностям этноландшафтной систе­мы в России сложился особый тип государства — империя и осо­бый тип государственного управления — абсолютная монархия.

Колонизация как социальный процесс русской истории

«Русская история в своей сущности есть история непре­рывно колонизующей страны», — писал М.К. Любавский³³. Это постоянное освоение новых земель не было исключительной прерогативой государства.

Процессы освоения земель инициируются различными социальными группами, при этом они невозможны без госу­дарственной поддержки и легитимации.

Можно выделить следующие типы колонизации: княжес­кая, боярская, землевладельческая, монастырская, казацкая, крестьянская, государственная, которая существовала как не­обходимый компонент остальных типов, но стала доминирую­щей только с XIX века.

Эти типы колонизационных потоков различаются не столько по типу колонизатора (это обычно простой земледе­лец), а скорее по типу инициатора-организатора той или иной волны миграции и последующего собственника земли, что и отражено в названии самих типов колонизации. Процесс осво­ения новых земель инициировался потребностью в решении демографических проблем избыточного населения в условиях экстенсивного типа ведения хозяйства.

«По мере разработки земли и ее оскудения социально активная часть населения стремилась к освоению новых земель, благо, что существовавшее пространственно-географическое окружение это позволяло. В качестве примера можно привес­ти историю крестьянской колонизации правого берега Волги. Как только ослабел контроль над указанной территорией со стороны кочевников, крестьяне перешли на правый берег <…> обязавшись нести службу станичных казаков»³⁴.

Государственная практика конституирования территорий.

В процессе колонизации земли присоединялись и путем завоеваний, и путем мирного освоения. Для России военная экспансия как принцип присоединения территорий была не ха­рактерна. Основная часть территории Российской империи была освоена крестьянами-земледельцами методом «народной коло­низации». Организаторами переселенческих потоков могли выступать самые различные социальные группы — от монас­тырей до различных типов землевладельцев и их поверенных.

Государство шло рядом или вслед за первопроходцами, оказывая им защиту, помощь, предоставляя льготы и т.д. Пос­ле того, как первоначальное освоение земель произошло, госу­дарство, решая проблемы безопасности своих границ, продол­жало начатую колонизацию, руководствуясь уже экономичес­кими соображениями или политической целесообразностью.

Присоединяя территории и осваивая их, русский народ адаптировал приобретенное социальное пространство. То есть происходила адаптация существующих социальных институ­тов: перевод этих социальных институций из разряда «этно­культурное» в разряд «государственное». Такой принцип ко­лонизации создавал однородное имперское пространство.

В рассматриваемый период возвышения Москвы и обра­зования Русского централизованного государства колонизация по всем направлениям немыслима без государственной поддер­жки. При этом частный элемент имел несколько направлений:

—                       собирание русских земель вокруг Москвы;

—                       боярская колонизация, когда на вновь присоединен­ных территориях фонд государственных земель передавался в феодальное владение;

— крестьянская колонизация, когда в силу достаточно экстенсивной модели ведения сельского хозяйства крестьяне переходили на новые места.

Еще один фактор такой колонизации — возможность ук­рыться от татарских набегов. Этот процесс шел особенно ин­тенсивно до введения в России режима крепостного права в конце XVI — начале XVII века.

Организационная роль монастырской колонизации в освоении земель

Монастыри были оплотом колонизации даже не столько потому, что могли предоставить защиту и укрытие, и не пото­му, что сохраняли земледельческие традиции и имели льготы от государства, хотя все эти факторы и оказывали свое влия­ние. Монастыри становились теми центрами, к которым тяну­лись не только русские земледельцы, но и люди самых разных национальностей для удовлетворения духовных потребностей.

Стоит обратить внимание на то, что отсутствие принуж­дения со стороны Церкви лишь способствовало распростране­нию христианства. Монастыри являлись не только своеобраз­ными форпостами земледелия в море кочевников, но и выпол­няли функцию центров духовного просвещения.

Монастыри издавна имели земельные владения, но све­дения об их источниках скудны и отрывочны. Так, уже в XI веке Киево-Печерский монастырь получил земли от князя Изяслава Ярославича (1024-1078), три волости (с крестьянами) — от его сына, святого благоверного князя Ярополка Изяславовича (1043/47-1086), пять сел — от дочери Ярополка Анаста­сии (ум. 1159), села в Суздальской земле — от местного епис­копа. Новгородский Юрьев монастырь получил в XII веке по­гост Ляховичи «с землею, и с людьми, и с коньми, и лес, и бор­ти, и ловища на Ловати» и село Буйцы. Изяслав Мстиславович (1146-1154) дал новгородскому Пантелеймонову монастырю в том же XII веке село Витославич с крестьянами и землями; другой новгородский монастырь, Антониев, получил от свое­го основателя — преподобного Антония Римлянина (ок. 1067- 1147) купленную им землю; Хутынский монастырь тоже полу­чил землю от своего основателя — преподобного Варлаама Хутынского (нач. XII века — 1193). «Не приходится сомне­ваться, — отмечал И. У. Будовниц, — что и другие крупные монастыри, о землевладении которых источники не сохранили нам прямых известий, по самой природе своей также обладали землями и зависимыми людьми, причем монастырское земле­владение уже в этот ранний период обнаруживало тенденцию к непрерывному росту»³⁵.

Но наряду с ними существовали и мелкие монастыри, владельцы которых могли ими распоряжаться и передавать их наследникам. Братия в таких монастырях не вела общего хо­зяйства, а вкладчики, пожелав уйти из монастыря, могли по­требовать свой вклад обратно.

С середины XIV века начинается возникновение монас­тырей нового типа. Этот процесс был связан с деятельностью святителя Алексия (Бяконта, ок. 1304-1378), митрополита Мос­ковского и всея Руси, и основателя Троицкого монастыря пре­подобного Сергия Радонежского (ок. 1314-1392).

«Святитель Алексий вместе с Великим князем Дмитри­ем Ивановичем (Донским, 1350-1389) повсюду насаждал общежитейные монастыри, на которые как митрополиту, так и великокняжеской власти было опираться удобнее, чем на мел­кие монастыри старого типа, находившиеся в полном подчи­нении местных феодалов»³⁶.

Дело здесь, конечно, не столько в политической опоре (ведь мелкие монастыри не могли иметь политического значе­ния), сколько в том, что появление монастырей-вотчинников означало материальное укрепление Церкви в целом, превращало ее в крупнейшего землевладельца, который мог поддержать великокняжескую власть деньгами, натуральными продукта­ми и войском, набранным из зависимых крестьян.

Если рассматривать монастырские реформы, необходи­мо определить отношение к так называемому «политическому исихазму», который некоторые отечественные историки выде­ляют как одну из важнейших причин введения общежитель­ных монастырей на Руси³⁷.

Гелиан Михайлович Прохоров, которому, собственно, и принадлежит этот термин, делит византийский исихазм на три этапа. Первый, «келейный», который не играет серьезной роли, проповедовавший умное делание и безмолвие (прп. Григорий Синаит, 60-е гг. XIII в. — 40-е гг. XIV в.), второй — теорети­ческий, характеризующийся полемикой между святителем Гри­горием Паламой, архиепископом Фессалоникийским (1296­1359) и его оппонентом Варлаамом Калабрийским (ок. 1290­1348) о природе Фаворского света и божественных энергий. А также третий, наступивший после гражданской войны и вос­шествия на престол в 1347 году императора Иоана IV Кантакузина (ок. 1293-1383), сторонника паламизма, период наиболь­шей активности исихазма, что связанно с деятельностью Пат­риарха Константинопольского Филофея Коккина (1300-1379, Патриарх 1353-1354, 1364-1376)³⁸.

Проецируя эти периоды на историю Руси, Прохоров счита­ет, что «келейный» исихазм был распространен достаточно ши­роко, о чем свидетельствует многочисленная переводная литера­тура; одновременно с этим распространяются общежительные монастыри, появление которых соответствует третьему этапу ви­зантийского исихазма; второй этап эволюции этого течения — теоретический, на Руси представлен слабо (сочинения святителя Григория Паламы оставались малоизвестными).

С политическим исихазмом связывается необычайно широкий спектр политических событий: организация в Визан­тии крестового похода против турок, борьба Иоана IV Кантакузина и Патриарха Филофея Коккина с Палеологами, русский церковный конфликт 1378-1382 годов, борьба за кафедру и поставление на Московскую митрополию святителя Киприана (Цимбалака, ок. 1330-1406), введение общежительства на Руси³⁹ и вклад монастырей в образование русского централизованного государства⁴⁰.

В истории эволюции монастырского устройства на Руси в XIV веке можно выделить два основных этапа.

Первый — начало в 1354 году реформы (введение обще­жительного устава в Троице-Сергиевой обители). Второй — открытое противостояние митрополита Киприана и великок­няжеской власти в лице Дмитрия Донского, начавшееся 1378 году после самовольного захвата митрополичьего престола ставленником князя архимандритом Михаилом Митяем (ум. 1378), и закончившееся только после кончины последнего.

В 60-70 годы XIV века начался активный процесс осно­вания обителей нового типа митрополитом Алексеем при уча­стии преподобного Сергия и князя Дмитрия, и, как бы в обмен на это, монастырское старчество достаточно активно участву­ет в централизованной политике властей⁴¹.

Так, в 1363 году преподобный Сергий, который к тому времени приобретает авторитет как «игумен земли русской», по благословению побывал с миссией в Ростове, где основал мона­стырь во имя святых князей-страстотерпцев Бориса и Глеба⁴².

В 1364 году по поручению митрополита Алексея преподоб­ный Сергий Радонежский вмешивался в распрю Москвы с Суз­дальско-Нижегородскими князьями. «Князь Великий Дмитрий Иванович посла в Новгород Нижний к князю Борису Константи­новичу (ок. 1340-1393/4) игумена Сергия, зовучи его на Москву к себе, да смерит его с братом его с князем Дмитрием; он же не поеде. Игумен же Сергий затвори церкви в Новгороде»⁴³.

Процесс основания новых обителей особенно активно шел в пределах Московского княжества. «Житие Сергия Радо­нежского» рассказывает об основании нескольких крупных об­щежительных монастырей.

Ученик и племянник преподобного Сергия Радонежско­го, выходец из Троицкой обители, Феодор (будущий святитель, архиепископ Ростовский, ум.. 1395) в 1379 году основал Мос­ковский Симонов (Успенский) мужской монастырь, игравший впоследствии видную роль в истории русской столицы.

По просьбе Серпуховского князя Владимира Храброго (1353-1410) игумен Сергий учредил в 1374 году Серпуховский Высоцкий монастырь в честь зачатия праведной Анной Пре­святой Богородицы, первым игуменом и строителем которого стал его ученик преподобный Афанасий (ум. 1401)⁴⁴. Препо­добные соратники игумена Радонежского — Сильвестр Обнор­ский (ум. 1392), Павел Комельский (1317-1429) и другие ста­новились значимой и авторитетной социальной силой.

В 1365 году святитель Алексий, митрополит Московс­кий, основал Чудов монастырь в Кремле: «Постави же на Мос­кве церковь камену во имя святаго архангела Михаила честна- го его Чуда <…> и устрой ту общий монастырь». За пять лет до этого в Москве на левом берегу Яузы был основан Андрони­ков Спаса Нерукотворного мужской монастырь. В новой оби­тели митрополит «вся яже к потребе устрой и селы, и воды, и места»⁴⁵.

Убедившись на примере Троице-Сергиевой обители, что крупные общежительные монастыри способны проводить не­зависимую политику, святитель Алексий поставил часть из них под свою юрисдикцию. Так в 1367 году в Нижнем Новгороде со статусом митрополичьего домового был основан Благове­щенский общежительный монастырь⁴⁶.

Этим Владыка добивался возможности вмешиваться во внутренние дела Нижегородского княжества, соперника Мос­квы. Подобным образом была основана и Царевоконстантинов- ская обитель во Владимире⁴⁷. Впоследствии, подпитываемый субсидиями от доходов митрополичьей кафедры, этот монас­тырь стал крупным земельным собственником и владельцем зависимых крестьян, о чем позволяет судить «Уставная грамо­та митрополита Киприана»⁴⁸.

Со второй половины XIV века монастыри начинают при­обретать владения и в дальнейшем становятся богаче даже мит­рополичьей и епископских кафедр.

Основными способами приобретения земельных владе­ний были пожалования великокняжеской, а впоследствии цар­ской власти, вклады светских феодалов, захват земель у остав­шихся еще свободных крестьян, а позднее скупка земель у сред­них и мелких землевладельцев.

Причины монастырской колонизации русского севера были выявлены В. О. Ключевским, который считал, что три четверти пустынных монастырей образовались путем выселе­ния их основателей из других пустынных обителей. Верный духу молчания и благословению своего учителя, ученик тяго­тился «неиноческим шумом» и уходил на новые места. Про­цесс монастырской колонизации особенно активизировался в XIV-XVI веках. В это время образовалось 150 пустынных и 104 городские общежительские обители⁴⁹.

В XIV столетии по уточненным данным было основано 82 городских и 58 сельских, а всего 140 монастырей⁵⁰. Получа­ется, что всего за два века появилось более 300 новых обите­лей.

В этом отношении территорию Московского государства можно разделить на шесть областей, границы которых связа­ны не с особенностями органичного территориального роста, а с колонизационными мероприятиями московского правитель­ства, которые в разных областях имели неодинаковый размах, а в двух областях почти совсем не проводились. Как раз в этих областях новых обителей было основано очень мало.

Первая область включает в себя центральные районы Московского государства. Ее северная граница проходит по Волге от впадения реки Мологи до устья Суры, восточная гра­ница идет по рекам Оке и Суре, на западе границей Московс­кого центра является Тверская земля, а на юге — река Ока и ее приток Мокша.

Вторую область составляет русский Север — Заволжье и Поморье, земля от Волги до Белого моря, уже известная нам русская Фиваида, место аскетических подвигов иноков XIV- XV веков.

Районы к югу от Тулы и вокруг Калуги образуют север­ную границу бескрайних степей между верховьями Дона и Окой. Их южную границу обозначить нельзя, ибо из года в год территория Московского государства росла в направлении на юг в результате государственной и вольной колонизации, стро­ились новые города, а необрабатываемые степные земли вер­стались в поместья служилым людям.

Здесь велась жестокая борьба с кочевниками юго-восто­ка и крымскими татарами, которые нападали на новые города, деревни и поместья, грабили и сжигали их, и поэтому кресть­янские поселения то возникали, то исчезали. Эти районы обра­зуют третью область колонизации.

Западные районы от Новгорода и Пскова до Смоленска образуют четвертую область.

К востоку от реки Суры и к юго-востоку от реки Мокша расположено Среднее Поволжье, в прошлом татарское Казанс­кое ханство, где с середины XVI века развернулась бурная ко­лонизация. Русская Церковь соприкасалась здесь с многочис­ленным нехристианским населением, и именно здесь имелись широкие возможности для христианской миссии. Это пятая область — Понизовье.

Наконец, шестую область образуют Урал и Сибирь, где русская колонизация шла медленно, но непрерывно, при этом русификация и христианизация сливались в единую церковно­государственную и политическую задачу.

Известный исследователь монастырской колонизации А. А. Савич считает⁵¹, что монастырская колонизация русского се­вера заключала в себе две струи. Первая струя шла из Новгоро­да. Благосостояние здешних, как правило, незначительных по размерам обителей, зависело от хозяйственных условий, в кото­рых оказывались монастыри. Вторая струя выглядела принци­пиально по-иному. Ростово-Московские монастыри усвоили все черты княжеской организации хозяйства на северо-востоке.

Общие черты монастырской колонизации

Во-первых, на севере «монастырская колонизация про­текала по проложенному руслу»⁵². Основатели обители встре­чали на севере сложившуюся инфраструктуру боярского зем­левладения. Жалованные боярами монастырям угодья состав­ляли фонд первоначального накопления владений.

Во-вторых, в коренных русских областях монастыри ча­сто граничили с поселениями крестьян.

В-третьих, монастырская колонизация протекала в райо­нах со слаборазвитым поместным землевладением, что позво­ляло беспрепятственно расширять свой земельный фонд.

В-четвертых, в условиях конкуренции выживали монас­тыри, обладавшие наиболее мощным экономическим потенци­алом, которые не только стравлялись с податной политикой правительства, но и поглощали более мелкие обители.

Безусловно, монастыри нового типа (спаянные общежительством и концентрированной властью игумена, а также вы­соким экономическим потенциалом) стали мощным фактором возвышения Москвы и образования Русского централизован­ного государства.

Российская империя в последние годы своего существования

При всем многообразии определений сути империи глав­ными ее составляющими большинство исследователи считают следующие черты. Это «сверхдержава», с сильной централи­зованной, чаще всего монархической властью, с ярко выражен­ными экспансионистскими устремлениями, с мультиэтническим составом населения, находящимся на разных стадиях и уровнях развития, с достаточно четко выраженным комплек­сом имперских идейных концепций и имперским сознанием, присущим, прежде всего, правящим «верхам»⁵³.

К середине XIX века Российская империя вполне удов­летворяла этим определениям. Более того, и в последующие де­сятилетия налицо, казалось, были все признаки ее успешной эво­люции и даже модернизации. Самодержавно-монархический режим вплоть до начала XX века представлялся непоколебимым. Территориальная экспансия продолжалась вплоть до конца 70-х годов XIX века (Средняя Азия), сохранялись и геополитические устремления (черноморские проливы, покровительство балкан­ским славянам, проникновение в Корею, Манчжурию, участие в военно-политических союзах). Численность населения продол­жала быстро расти (с 74,5 млн. в 1858 году до 178,4 млн. в 1914), но теперь уже в основном за счет внутренних ресурсов. Статус великой державы поддерживался достаточно заметными успе­хами в экономической сфере. С 80-х годов XIX века по темпам роста промышленности и валовых сборов сельскохозяйственных культур Россия стояла на уровне передовых стран Запада⁵⁴. Осо­бенно высокими темпами экономического роста отличались вто­рая половина 90-х годов и предвоенное пятилетие, что внушало оптимистические прогнозы.

Однако внутреннее состояние империи было чрезвычай­но противоречивым. За средними статистическими показате­лями скрывались существенные региональные различия в уров­не, темпах и качестве экономического развития. По показате­лям выпуска промышленной продукции на душу населения Рос­сия заметно отставала от передовых стран Запада. В аграрном секторе экономики преобладал экстенсивный, по преимуще­ству общинный тип крестьянского хозяйства. Модернизацион- ные процессы вели к формированию новых социальных страт, присущих буржуазному обществу. Но они накладывались на традиционалистские социокультурные уклады (сословия, кре­стьянская община, ремесленные цеха и т.п.), сохранявшие жиз­неспособность в условиях как сравнительно низкого уровня развития большинства регионов, так и в результате поддержки их самодержавным режимом⁵⁵.

Самодержавие занимало особое место в судьбах Рос­сии и империи. Оно сыграло важную роль не только в станов­лении и укреплении российской государственности, опреде­лении и защите границ огромного государства, но и в форми­ровании особой формы национально-государственного само­сознания, особого типа правовой культуры (традиционное обычное право), существовавшего параллельно с западноев­ропейским типом, базировавшимся на формулах римского права. Вместе с тем исследователи отмечают, что на протя­жении едва ли не всей истории имперской России главное со­держание всей внутренней правительственной политики со­ставляла борьба двух тенденций, обусловленная необходимо­стью задач, встававших перед страной. С одной стороны, са­модержавие, являвшееся по сути своей институтом феодаль­ной эпохи, стремясь сохранить, по возможности в неизмен­ном виде, свои позиции, пыталось, обычно под флагом отста­ивания национальной самобытности страны, сохранить ста­рый режим и его социально-экономическую базу (огромное государственное хозяйство, сословность, общинную органи­зацию деревни). Для этого была почва в виде традиционных социально-экономических укладов и общественной менталь­ности. С другой стороны, власть предпринимала неоднократ­ные попытки преодолеть связанные с этим стагнационные явления, грозившие отбросить страну назад, снять или, по крайней мере, смягчить неуклонно обострявшиеся социаль­ное напряжение, грозившее социальным взрывом.

Со времен императора Петра I Россия стала частью ми­рового сообщества, и российский абсолютизм вынужден был приспосабливаться к процессам, протекавшим в странах Запа­да. Это было важно, чтобы не допустить катастрофического отставания страны и потерю ею статуса великой державы. Про­блемы решались путем дозированных реформ, которые позво­ляли несколько модернизировать экономику, властные и об­щественные структуры. Но это открывало возможности для их буржуазной эволюции по пути вестернизации. Перенимая тех­нические и культурные достижения Запада, правительство не­вольно вынуждено было заимствовать и политико-юридичес­кие новации и институты. А это, так или иначе, вело к эволю­ции общественной ментальности, к эрозии духовных нацио­нально-традиционалистских ценностей. В результате харизма и легитимность самодержавия стали представляться для обще­ства не столь бесспорными.

На неизбежность этих последствий еще в начале XIX века указывал русский реформатор, государственный деятель, граф Михаил Михайлович Сперанский (1772-1839). Перечисляя меры правительства по упорядочению государственного управ­ления, сближению сословий, по распространению просвеще­ния, он указывал, что стремление сдерживать последствия этих мер бессмысленно. «Какое противоречие желать наук, коммер­ции и промышленности и не допускать самых естественных их последствий, желать, чтобы разум был свободен, а воля в це­пях <…> чтобы народ обогащался и не пользовался бы лучши­ми плодами своего обогащения — свободою. Нет в истории примера, чтобы народ просвещенный и коммерческий мог долго в рабстве оставаться»⁵⁶.

Фактически весь XIX и начало XX века в истории импе­рии был переходной эпохой от аграрно-традиционного обще­ства к обществу индустриальному. Процесс этот был противо­речивым, волнообразным. За умеренно-либеральными реформа­ми царствования Александра I следовало правление Николая I (1796-1855, на престоле с 1825 г.) с его устремлениями к пост­роению «правомерного», действующего в рамках закона само­державия, бюрократически регулируемого государства. Систем­ные преобразования «царя-Освободителя» Александра II, отме­нившего крепостное право, введшего местное самоуправление, современную судебную систему и т.д., сменил курс Александра III (1845-1894, на престоле с 1881 г.) с его «контрреформами», укреплением сословности. Наконец, царствование последнего российского императора, святого страстотерпца Николая II (1868-1918, на престоле с 1894 по 1917 г.) ознаменовалось но­выми попытками вывести страну из кризисной ситуации начала XX века на путь эволюционного развития, в том числе и путем введения «народного представительства». Однако при всех ко­лебаниях курса внутренней политики основной его стратегичес­кой целью оставалось сохранение самодержавия.

Базовые принципы самодержавной идеологии были за­ложены ее адептами задолго до официального провозглаше­ния России империей. Затем эта тема постоянно привлекала внимание ряда мыслителей, публицистов, писателей, государ­ственных и общественных деятелей. Еще в первой половине XIX века сакральная идея происхождения самодержавия, ис­торической обусловленности такого типа верховной власти в России были возведены в ранг национальной идеологической доктрины (Н. М. Карамзин (1766-1826), граф С. С. Уваров (1786-1855), святитель Филарет (Дроздов), митрополит Мос­ковский и Коломенский (1782-1867) и др.).

Во второй половине XIX — начале XX века, в годы осо­бой актуализации этой проблемы, ей отдали дань такие извес­тные публицисты, ученые, религиозные и общественные дея­тели, как редактор газеты «Московские ведомости» М. Н. Кат­ков (1818-1887), дипломат, писатель, славянофил К. Н. Леон­тьев (1831-1891), патриот, консерватор, обер-прокурор Святей­шего Синода К. П. Победоносцев (1827-1907), святой правед­ный Иоанн Кронштадский (1829-1908), Л. А. Тихомиров (1852­1923) и др. Но никаких новых дополнений в эту доктрину, став­шей государственной, представители консервативной мысли внести не смогли⁵⁷. В общественно-политической жизни стра­ны тон задавали уже не они.

По мере появления и вызревания новых общественных сил росло недовольство существующим режимом, и прежде всего — в интеллектуальных слоях общества. Недовольство это постепенно перерастало в политическую оппозицию вла­сти, что особенно стало заметно в пореформенные десятиле­тия. Известный либерально-консервативный деятель Б. Н. Чичерин (1828-1904) в конце 70-х годов XIX века отмечал, что самодержавная неограниченная власть, имевшая огром­ные заслуги перед Россией, ныне не отвечает требованиям вре­мени. «Самодержавие, которое везде играет роль воспитате­ля юных народов, — писал он, — не соответствует уже эпохе их зрелости. По существу своему оно не в состоянии поднять народ выше известного уровня. Оно может дать все, что со­вершается действиями власти, но оно не в силах дать того, что приобретается свободою»⁵⁸.

В обществе и даже в правительственных кругах возника­ют проекты введения в систему управления представительных начал. Идет организационное оформление многочисленных общественных объединений и движений. В начале XX века насчитывалось уже более 150 всероссийских, региональных и национальных политических партий и организаций самых раз­личных политических направлений — от леворадикальных и либеральных до консервативных и охранительных. Но числен­ность их членов вплоть до 1917 года не превышала половины процента населения⁵⁹. Их сила и влияние во многом зависели от того, насколько они могли опереться на поддержку народ­ных масс. Массовое же протестное движение, в том числе и в национальных районах, во многом имело экономический и лишь отчасти политический и национально-освободительный характер. Тем не менее, все чаще власти для его подавление применяли военную силу, что не могло не сказаться на паде­нии престижа монархии. Законодательство по-прежнему пред­ставляло императора как «помазанника Божьего», правая пресса пыталась внедрить этот тезис в массы. Известный идеолог са­модержавия М. Н. Катков писал в 1882 году: «Русскому царю дано особое отличие от других властителей мира. Он не только государь своей страны и вождь своего народа. Он Богом по­ставлен блюстителем и охранителем православной Церкви. Русский царь не только наследник своих предков, он преемник кесарей»⁶⁰. И все же процесс десакрализации верховной власти неуклонно нарастал. Уже к концу XIX века среди интеллиген­ции и даже в промонархических кругах царь все более осозна­вался лишь как политическая фигура, носитель верховной вла­сти, наделенный огромными полномочиями, которые следова­ло бы существенно урезать или даже вообще упразднить.

Под давлением первой российской революции импера­тор Николай II 17 октября 1905 года издал Манифест, обещав­ший введение политических и гражданских свобод, и вынуж­ден был согласиться на принятие новой редакции Основных законов Российской империи, которая формально ограничива­ла его абсолютную власть двухпалатным представительством (Государственный совет и Дума).

Последнее усилие власти вывести государство на путь мирного эволюционного развития было связано с именем пре­мьер-министра П. А. Столыпина. Столыпинский план реформ интересен как весьма энергичная, но запоздалая попытка соче­тать стратегический консерватизм с тактическим радикализмом либеральных мер (признание «народного представительства», но при сохранении важнейших прерогатив монарха, ликвида­ция сословности в системе местного управления, но при обес­печении руководящих позиций за дворянством, завершение аграрной реформы и создание из крестьян-собственников «сред­него класса», но в качестве новой опоры монархического ре­жима, расширение компетенции местного самоуправления, но при усилении контроля со стороны властных структур). Со­здание сильного правового государства национального согла­сия фактически имело целью примирение самодержавных на­чал с законностью и правопорядком.

При всех спорах о характере сложившейся властной сис­темы («лжеконституционализм», дуалистическая монархия и т.п.) все же, видимо, следует признать, что «Основные зако­ны» по своему существу являлись российской конституцией, они содержали в себе модель будущего политического и соци­ально-экономического устройства государства. Однако в усло­виях переходного времени, в силу крайней политической и со­циальной нестабильности страны, неустойчивости и объектив­ной нецелостности системы, засилья традиционалистских пе­режитков в сознании и быте огромного большинства населе­ния (крестьянство составляло около 80 процентов), в силу не­зрелости трансформирующегося правового и политического сознания общества она так и не стала новой основой легитим­ности власти.

Точка необратимости преобразований еще не была прой­дена, и это сыграло свою роль в сохранении, а затем и нараста­нии социальной и политической напряженности в стране. Рос­сийское общество оказалось в политическом и социально-эко­номическом отношениях крайне поляризованным, раздроблен­ным, свидетельством чего и являлось обилие политических партий и организаций, отсутствие единства в действиях как оппозиции, так и монархического лагеря. Сословный эгоизм и консерватизм дворянства, социально-политическая недально­видность российской буржуазии, недостаточно высокий уро­вень политического и культурного развития основной массы населения — все это представляло мощный депрессивный фак­тор, тормозивший буржуазную модернизацию страны и вно­сивший растерянность в правящие круги. В условиях неста­бильной ситуации, находясь под прессом жесткой критики и справа, и слева, потеряв поддержку монарха, Столыпин был вынужден фактически свернуть политическую часть своей про­граммы, что лишь загоняло «болезнь» внутрь.

Патриотический подъем, наблюдавшийся в первый год разразившейся мировой войны, на время умерил противоре­чия между социальными и политическими силами в стране. Но вскоре, после ряда военных неудач и обострявшихся хозяй­ственных и продовольственных трудностей, антиправитель­ственные настроения и разлад в самих правящих кругах дос­тигли такого уровня, что Николай II был вынужден отречься от престола. Глубину политического кризиса характеризует тот факт, что император лишился поддержки даже промонархичес­ких кругов. «К 1917 году, в атмосфере неудачной войны, все созрело для революции, — писал известный русский религиоз­ный философ, историософ Н. А. Бердяев (1874-1948). — Ста­рый режим сгнил и не имел приличных защитников. Пала свя­щенная русская империя, которую отрицала и с которой боро­лась целое столетие русская интеллигенция. В народе ослабли и подверглись разложению те религиозные верования, кото­рые поддерживали самодержавную монархию»⁶¹. Ему вторил председатель главного совета «Союза русского народа» Н. Е. Марков (1866-1945), один из ревностных сторонников монар­хии: «Монархия пала не потому, что слишком сильны были ее враги, а потому, что слишком слабы были ее защитники. Паде­нию монархии предшествовало численное и качественное ос­кудение монархистов, падение монархического духа, расслаб­ление монархической воли»⁶².

С падением самодержавия Российская империя лишилась своего стрежня и скреп. На рубеже XIX-XX веков империя представляла собой уникальную для Европы картину струк­турной неоднородности и этнического многообразия. По дан­ным переписи 1897 года, в ней насчитывалось более 140 раз­личных этносов, сохранивших свой язык и культуру, испове­довавших едва ли не все основные мировые религии и нахо­дившихся на самых разных уровнях экономического, социо­культурного и политического развития. Сохранение такого эт­нического и цивилизационного многообразия свидетельство­вало о том, что власти не удалось в сколько-нибудь значитель­ной мере ассимилировать население присоединенных терри­торий. Как мы уже писали выше, русские — государствообра­зующий этнос — составляли всего 44,3 процента населения, и фактически ни по правовым, ни по материально-бытовым и культурным параметрам не являлся господствующей нацией.

Более того, отдельные нерусские этносы пользовались даже некоторыми преимуществами по сравнению с русскими, особенно в сфере налогообложения и отправления воинской повинности. В сущности, Россия и не была колониальной дер­жавой. Ее внешняя экспансия, определявшаяся имперскими устремлениями верховной власти, не имела целью получения каких-либо экономических выгод и диктовалась военными, гео­стратегическими соображениями. Империя имела государствен­ный центр, но фактически он не был типичной метрополией. Взаимоотношения центра и присоединенных территорий в зна­чительной степени обусловливалось временем, способом при­соединения, уровнем развития входивших в состав империи народов. Причем расширявшиеся пределы империи укрепляли представления самих самодержцев и их идеологов в необходи­мости исключительных прерогатив верховной власти как га­ранте целостности и неделимости империи.

Централизаторские тенденции в организации управлении регионами просматриваются на всем протяжении имперской истории. Но если еще в первой половине XIX века эта тенден­ция умерялась необходимостью сотрудничества с местными элитами, вплоть до предоставления автономии некоторым ре­гионам (Польша, Финляндия, Бессарабия, Прибалтика), толе­рантностью в конфессиональных и культурно-языковых воп­росах, то со второй половины века все более отчетливо стрем­ление к более полной интеграции присоединенных территорий. После восстаний 1830 и 1863 годов теряет политическую авто­номию Польша, превратившаяся в наместничество с 10 при- вислянскими губерниями. Постепенно утрачивают админист­ративные и сословно-корпоративные особенности прибалтий­ские губернии (Курляндия, Лифляндия, Эстляндия), объеди­ненные в одно генерал-губернаторство. Начинается наступле­ние на автономию Финляндии. Усиливается тенденция к ру­сификации всей деловой и культурной жизни страны. На рус­ский язык переводится административное делопроизводство, в школьном образовании, в литературе, печати, культурной жизни вводятся ограничения на пользование национальными языками.

Обусловливался этот поворот в политике рядом факто­ров: с одной стороны, объективными интеграционными про­цессами в экономике, усиливавшейся миграцией населения, ур­банизацией, требовавшими единого правового и культурного пространства; с другой — традиционными субъективными ус­тремлениями власти к централизации управления, русифика­ции и христинизации населения империи, а также преодоле­ния сопротивления национальной интеллигенции и роста на­ционального самосознания. Последнее обстоятельство, в свою очередь, в значительной мере было следствием более быстро­го экономического и культурного развития окраин, в основ­ном западных регионов, что обостряло проблему нарастания национальных движений.

В целом же вплоть до начала XX века удавалось сдержи­вать открытые протестные выступления на этнической почве. Формирование наций тормозилось феодальным, донациональ- ным характером самой империи, низким материальным и куль­турным уровнем населения, длительное время лишенного по­литических и гражданских прав⁶³. Фактически эти же факто­ры, а также неподвижность населения (к началу XX века более 90 процентов не меняли места жительства), неразвитость на­ционального самосознания, приверженность к сословной орга­низации общества обусловили как определенную прочность имперского режима, так и неудачи политики ассимиляции. Не удалось добиться существенной унификации даже в админис­тративно-управленческой сфере: из 89 губерний и областей лишь 50 управлялись на основании общего законодательства, а остальные — на основании «особых положений». Этничес­кие и религиозные факторы играли подчиненную роль во внут­ренней политике правительства — культурная русификация и форсированная цивилизующая миссия не являлись ее первич­ными целями. К тому же недостаточная привлекательность ас­симиляции объяснялась и самим материальным, культурным и политическим положением русского народа, не обремененным какими-либо особыми привилегиями.

Лишь революция 1905-1907 годов и ее завоевания при­вели к активизации, социальной и политической мобилизации всех слоев населения. Обычно исследователи сосредоточива­ли свое внимание на событиях в столицах и центральных гу­берниях империи. Но, как показывает более детальный анализ, наиболее массовым характером революционных выступлений выделялись именно периферийные, национальные регионы (Польша, Прибалтика, Кавказ, Украина). Причем социальные факторы в большинстве окраин играли более важную роль, чем национальные. Более того, в ряде регионов социальные «низы» выступали против местных элит (например, эстонские и латыш­ские крестьяне против прибалтийского немецкого дворянства, украинские, литовские и белорусские крестьяне против польских помещиков и т.д.). Это обстоятельство облегчало за­дачу правительства, которое, используя политику Divide et impera («Разделяй и властвуй»), смогло удержать империю от распада.

В годы мировой войны, вплоть до февраля 1917 года, выступления на национальной почве не играли существенной роли. Тем более что наиболее активные в этом плане регионы (Польша, Прибалтика, Украина, Белоруссия) оказались окку­пированными неприятелем. В Февральской революции отра­зился сложный сплав социальных и национальных противоре­чий, что соответствовало социально-этнической структуре им­перии. Оппозиционные силы ожидали, что свержение самодер­жавия автоматически приведет к решению национального воп­роса. Однако последующие события показали, что революция, наоборот, подтолкнула и усилила национальные движения. Вре­менное правительство, продолжая имперские традиции, виде­ло свою задачу в сохранении России «единой и неделимой». Правда, законодательство, дискриминировавшее национально­этнические группы населения, было отменено. В полной мере была восстановлена автономия Финляндии и Польши. 10 июня 1917 года Украинская Рада провозгласила автономию Украи­ны, и Временное правительство признало ее. Но окончатель­ное решение национального вопроса было отложено до Учре­дительного собрания. Эта тактика сдерживания и выжидания, в конце концов, привела к нарастанию масштабов и радикали­зации национальных движений. В сентябре 1917 года в Киеве состоялся Конгресс народов России: 93 делегата представляли все более или менее крупные этносы (за исключением поляков и финнов). Временное правительство пошло на уступки и объя­вило о предоставлении народам права на самоопределение. Но было уже поздно. Пришедшие на смену монархии оппозици­онные силы, в условиях продолжавших военных действий, не располагали необходимыми возможностями даже для поддер­жания status quo.

К лету 1918 года от России отделились Польша, Литва, Латвия, Эстония, Финляндия, Бессарабия, Закавказская феде­рация (Грузия, Армения, Азербайджан), большая часть Бело­руссии, оказавшиеся под протекторатом Германии. Неопреде­ленная ситуация в ходе начавшейся гражданской войны сло­жилась в Сибири, Средней Азии, на Северном Кавказе. Цент­робежные тенденции, фактически при отсутствии какой-либо сдерживающей силы и при потере контроля над оккупирован­ными территориями, привели к окончательному распаду Рос­сийской империи⁶⁴.

Россия, оказавшись под неотвратимым влиянием модернизационных процессов нового времени, не смогла мирным, эволюционным путем трансформироваться в новое государ­ственное образование буржуазного типа. Постепенно утрачи­вая свои имперские черты, сложившиеся еще в феодальную эпоху (неограниченное самодержавие с его мощным военным и административным аппаратом, жесткая иерархически-сословная организация общества, полновластное господство в систе­ме управления присоединенными территориями), империя в чрезвычайных обстоятельствах военного времени оказалась не в состоянии противостоять центробежным устремлениям со­циально-политических и этно-национальных сил.

Приложение: проблемы взаимоотношений мировых империй с точки зрения русской геополитики начала XX века

Ключевые вопросы как мировой, так и российской гео­политики, в том числе проблемы империй и перемещений по­рой гигантских потоков народов, в полной мере трудно по­стичь без знания творческого наследия блистательного рус­ского ученого Андрея Евгеньевича Снесарева, нашего земля­ка, родившегося в Воронежской губернии⁶⁵, человека, обла­давшего энциклопедической образованностью, государствен­ным умом, широким политическим кругозором. Андрей Ев­геньевич являлся оригинальным философом, но его философ­ская система не изучена, практически не оценена, хотя и но­сит мощный научный потенциал. Его идеи выводят на акту­альные проблемы современности. Жизненный путь Снесаре- ва перекрыл период правления от Александра II до Иосифа Сталина⁶⁶. Судьба его, как и многих блистательных людей бывшей Российской империи, сложилась трагически. Андрей Евгеньевич не верил в успех социалистического эксперимен­та в России⁶⁷, тем не менее, он начал сотрудничать с советс­кой властью, вместе с тем неизменно дистанцируясь от партий­ного фанатизма и революционного нетерпения. 27 января 1930 года начался последний круг жизни и долгие годы мучений для ученого с мировым именем. Арестованный по делу мо­нархической организации «Русский национальный центр», он был приговорен к расстрелу, позднее замененному заключе­нием в Соловецком лагере⁶⁸. Его мучили в подвалах Лубянки и освободили только после ликвидации заговора М.Н. Туха­чевского. 4 декабря 1937 года Снесарев умер практически в забвении. Многие «спасительные истины» русского ученого были проигнорированы советским руководством: его труды не читали и о них не вспоминали⁶⁹. Забвение было умело орга­низовано правительственными кругами, которым было страш­но даже не имя ученого, а сама возможность того, что кто-то узнает о большей адекватности геополитического образа мыш­ления, нежели мышления идеологического; недаром и сама геополитика считалась в советские годы лженаукой.